Встречи с Дмитрием Веденяпиным

Пишет Лариса Итина:

This is a Dmitry Vedenyapin special issue of.. View this email in your browser THE Anglo–Russian culture club Извините за то, Что я к вам обращаюсь, Просто я долго ль, коротко ль Развоплощаюсь. Это я не к тому, Чтобы вас тут разжалобить, просто Есть такая история, Братья и сёстры: proudly presents   Dmitry Vedenyapin Обруч плыл золотой По морям без конца и начала, А одна черепаха всплыла и слепой головой — Бац! — в него-то как раз и попала.   Да… О чём это я?.. Вот забыл, извините, конечно… Вспомнил! Льётся фарфоровый свет На бесхозные вещи,   Осеняя террасу, сарай, Озаряя дорогу… Так что ад — тоже, может быть, рай, Слава Богу. Poems and conversations Wednesday 18th May 19.00 & Clementi House По-русски. В программе стихи, отрывки эссе и прозы. Thursday 19th May 19.00 Pushkin House Event chaired by Antony Wood. In English, some poems in Russian. Над пустой дорожкой в осеннем парке, В qui pro quo измученной ноосферы Тот же столб из воздуха, тот же серый Тон, как там на Горького, где «Подарки» И, как в песне Зыкиной, в смысле, долго Под балконом (ох, держись за перила!) Тявкал грузовик, текла «волга» И «победа» фыркала и пылила.   Николай Бердяев любил свободу, Пушкин тоже, хотя иначе, А Подгорный так говорил: «Задачи Поставлены, цели определены — за работу, товарищи». Вот и мы говорим: задачи, цели... Брежнев с факелом, воздух свободы... «Где охрана?» - как выкрикнул Квиллер... Смотрели Лучший фильм всех времен и народов? Почему никто ничего не помнит? Ладно б только какие-то даты Или химию или сумрак тех комнат, Где мы жили когда-то... Дом Клементи 18 мая 19.00 Авторский вечер Дмитрия Веденяпина. В программе стихи, отрывки эссе и прозы. Разговоры на тему: „Надежды 70-х в зеркале 2000-х.“ и о "Понятном-непонятном в современной поэзии". Резервируйте здесь Поэт, переводчик. Родился в 1959 г. в Москве. Окончил институт иностранных языков имени Мориса Тореза (ныне Лингвистический университет). Работал ночным сторожем, рабочим в геологических и археологических экспедициях, тренером по самбо, жонглером, преподавателем английского языка, читал лекции о русской литературе, переводил поэзию и прозу (прозy Исаака Башевиса Зингера, Майкла Каннингема, стихи Карла Кролова и другие английскиx, американскиx, французскиx и немецкиx классическиx и современныx авторoв). Первые публикации состоялись в начале 80-х годов в самиздате и тамиздате. Начиная с 1987 г. публиковался в журналах "Новый мир", "Континент", "Постскриптум", "Новая Россия", "Новая Юность", "Знамя" и "Воздух" и др. Автор шести книг стихов. В 2010 году голосованием московских поэтов избран лауреатом премии «Московский счёт» (за книгу стихов и прозы «Между шкафом и небом»). Стипендиат Мемориального фонда Иосифа Бродского (2011). Живет в Москве. 128 Kensington Church St W8 4BH click to navigate >> Снег выпал и затих. «Нет, весь я не умру», Немножко грустный стих Кружится по двору… Вот Лёва Бромберг, вот Мы с ним хохочем, лёд Блестит, и жизнь идёт…   Идёт, идёт и — ах, И — oops, и в ямку — бух Под фонарём в слезах Над вымыслом из букв. Pushkin House 19th May 19.00 Click for details > An evening of poetry and discussion with poet Dmitry Vedenyapin Dmitry Vedenyapin was born in 1959, in Moscow. He is a graduate of the Moscow State Pedagogical Institute of Foreign Languages.  During the Soviet era his works were only published outside the USSR. Since then Vedenyapin has been published in numerous magazines including “Oktyabr”, « Novy mir», “Znamya”, “Novaya Yunost”, “Postscriptum”, and many others. Vedenyapin is the author of six poetry collections. He won the Big Moscow Score Poetry Prize in 2010 for the book “Mezhdu shkafom i nebom” (“Between the Wardrobe and the Sky”). In 2011 Dmitry was granted a Fellowship with the Brodsky Foundation. Many of Vedenyapin's poems have been translated into English. The other important part of Vedenyapin’s work is translation. He is widely recognized as a translator of both poetry and fiction from English (Michael Cunningham, Bruce Chatwin, Arthur Miller, etc.), French and German. A Pushkin House event - browse here Programme   A brief history of Russian poetry -  a highway of discoveries Poetry reading Q&A: Poetry in today’s Russia This event will be chaired by Antony Wood. In English, with some poems in Russian. Antony Wood is Publisher of Angel Classics, devoted to new translations. His own translations of Pushkin’s verse have appeared in the UK and USA. His Comedy of Tsar Boris and Grishka Otrepiev was produced at the Berlind Theatre, Princeton in 2007, and Mozart and Salieri on Radio 3 in 1982 with Paul Scofield and Simon Callow. 5a Bloomsbury Square WC1A 2TA click to navigate >> Share                                                                          Tweet                                                                          Forward                                                                          Say hello on Facebook!

‘Sometimes it seems a cloud of light…’ (Maria Galina)

Sometimes it seems a cloud of light is passing overhead very quickly
so that it becomes visible in all directions
as if everything is flooded with penetrating radiation, so that
the soil becomes transparent,
and all of the earth’s thickness
also becomes transparent;
its coverings of black earth,
its diligent microbes,
its fossil fibulae and coins–
everything so distinct, tangible, and at the same time not quite real,
not objects but, rather, ideas of objects,
the intersection of shining planes,
grass pulsating with myriads of plant cells
the pearly folds of cockles and heartbreakers,
arrow-heads, the brocade of boat graves
so many precious stones, clusters of rock crystal,
gleaming marvellous treasures
of improbable finds,
so that the eye does not at once distinguish
the files of quiet, imperceptible shadows,
forming up, breathing on the back of each other’s heads,
infinite columns disappearing over the horizon…
this is urgently transferring
to prisoner-of-war camps
those who
did not listen to their mothers
did not wash their hands before meals
did not make way for their elders in trolleybus and metro
did not read the reports of the congress
did not know by heart the Politburo’s names
did not maintain defence
did not give a standing ovation
did not tell the truth before the mighty ones of this world
did not commit adultery
did not kill…

Иногда кажется, что над головой очень быстро проходит облако света,
так, что вдруг становится видно во все стороны света,
словно бы всё заливает проницающее излучение, так что почва
делается прозрачной,
и вся земляная толща
тоже делается прозрачной:
чернозёмные её покровы,
трудолюбивые её микробы,
ископаемые её фибулы и монеты —
всё такое чёткое, осязаемое и в то же время как бы не совсем реальное,
не предметы, а, скорее, идеи предметов,
пересечение сияющих плоскостей,
трава, пульсирующая мириадами растительных клеток,
жемчужные створки сердцевидок и сердцеедок,
наконечники стрел, парча погребальных лодок,
столько самоцветных камней, друз горного хрусталя,
светящихся дивных кладов,
невероятных находок,
так что не сразу различает глаз
вереницы тихих, почти незаметных теней,
строящихся, дышащих в затылок друг другу,
бесконечные, за горизонтом исчезающие шеренги…
это в срочном порядке
перебрасывают в лагеря для военнопленных
тех, кто
не слушался маму,
не мыл перед едой руки,
не уступал старшим место в троллейбусе и метро,
не читал протоколы съезда,
не помнил наизусть имена и фамилии членов политбюро,
не аплодировал стоя,
не говорил правду в лицо сильным мира сего,
не удержал оборону,
не отваживался,
не прелюбодействовал,
не убивал…

Ring Road (Ulyana Zavorotinskaya)

Кольцевая

По кольцу едет женщина без кольца,
я, как с листа, читаю с лица –
она не верит, а ей 32,
она в Москве, но где же Москва?!
Дома – газета, тиви и чай,
нет детей, чтобы их встречать,
что-то было – а было ли?!
Все цветы дарили – не выебли…
И она, такая красивая,
собравшись с последними силами,
плачет и мастурбирует.
Кажется ей – достигает оргазма.
Ошибается. Это – спазмы.

Ulyana Zavorotinskaya (b. 1981)

Ring road

Around in a circle drives a woman without a ring
from her face, as from a page, I see her suffering
she doesn’t believe it, but she’s 32
she’s in Moscow, but where’s that Moscow?
At home there’s the telly, newspaper and tea,
there aren’t any children for her to meet,
there was something–or was there, in truth?
All gave her flowers–none stayed to screw
And she, so good-looking,
at the end of her tether,
weeps and masturbates.
It seems to her she reaches orgasm
But she’s wrong–it’s only spasms.

Note

Video clip here.

Campo de’ Fiori (Aleksei Makushinsky)

To the memory of Czeslaw Milosz

I was on the Campo de’ Fiori
where the Giordano Bruno they burned
stands amidst a cheerful
and very lively crowd.
Here they still sell fish,
fruits and flowers,
as they did then, just after
the execution pyre went out.

You recalled him in Warsaw,
in a great poem
of nineteen forty-three
looking at the carousel
revolving
so splendidly
to the animated strains of a polka
that drowned out the volleys
behind the nearby high wall

of the ghetto. On Campo de’ Fiori,
when the market finishes,
with water from black hosepipes
stallholders wash away the refuse
of time and suffering.
Of those who were burned and of these
nothing remains, apart from
monuments and words.

You thought about loneliness in death
watching the couples
cuddling together
flying up into the sky, laughing;
flakes of soot from the ghetto,
borne by the spring wind,
and someone caught them smartly,
like butterflies in flight.

What remains of those ones?
The have also rotted away, you know.
And loneliness in death
overtook then with no trouble.
The tavernas are still open,
and a guiltless German accompanies
a frutti di mare pizza
with scarlet wine.

Words come from that place
to which each one departs in silence.
Our language is alien to the departing
and they have no words for us.
Yet all the same words come,
shameless and merciless,
we catch them–flakes of soot
on dried-up lips.

And what am I to do with them?
You saw, but I only remember,
sitting in the Campo de’ Fiori
on a calm March day.
Houses cluster round the square
and, flown here from the Tiber,
a hungry seagull
circles and cries.

Giordano stands, hood
pulled over his eyes–he sees
other worlds, they are many,
their linkage is incomprehensible.
The fire that flies up into the sky
laughs, writhes and rages.
Campo de’ Fiori is everywhere, you see,
everywhere and forever.

[Note: Czeslaw Milosz poem here]

Алексей Макушинский

На Кампо ди Фьори

Памяти Чеслава Милоша

И я был на Кампо ди Фьори,
где сожженный Джордано Бруно
стоит посреди веселой
и очень живой толпы.
Здесь так же торгуют рыбой,
фруктами и цветами,
как торговали, едва лишь
после казни погас огонь.

Ты вспомнил о нем в Варшаве,
в великом стихотворенье
сорок третьего года,
глядя на карусель,
кружившуюся так славно
под бойкие звуки польки,
что заглушала залпы
за ближней большой стеной

гетто. На Кампо ди Фьори,
когда кончается рынок,
водою из черных шлангов
торговцы смывают сор
времени и страданья.
От тех сожженных и этих
ничего не осталось, кроме
памятников и слов.

Об одиночестве в смерти
ты думал, глядя, как пары,
прижавшиеся друг к другу,
взлетают в небо, смеясь,
как хлопья сажи из гетто
приносит весенний ветер,
и кто-то их лихо ловит,
как бабочек, на лету.

От этих-то что осталось?
Они ведь сгинули тоже.
И одиночество в смерти
настигло их без труда.
Таверны еще открыты,
и пиццу с фрутти ди маре
ни в чем не повинный немец
запивает алым вином.

Слова приходят оттуда,
куда каждый уходит молча.
Язык наш чужд уходящим,
и слов у них нет для нас.
А все же слова приходят,
бесстыдно и беспощадно,
мы ловим их — хлопья сажи
на пересохших губах.

И что же мне делать с ними?
Ты видел, а я лишь помню,
сидя на Кампо ди Фьори
мартовским мирным днем.
Дома обступают площадь,
и, залетевши с Тибра,
одна голодная чайка
кружится и кричит.

Джордано стоит, надвинув
капюшон на глаза, — он видит
другие миры, их много,
их непостижима связь.
Огонь, взлетающий в небо,
смеется, бьется, ярится.
Ведь Кампо ди Фьори всюду,
всюду и навсегда.

‘The day overflows the brim…’ (Denis Dateshidze)

The day overflows the brim,
So fresh and so blue,
Make use of life. And let her
Make use of you.

So suddenly she’s required,
But to understand why you need life–
Enough of trying–She is not a sister,
Not a mother, not a wife.

You and she are no kin. But today you
Are with her, included in her space–
From her emptiness and her fullness
What we take we will replace.

Look, whether she is brighter or darker,
There is no replacement to see.
So then love her. But before her
You must not bend your knee.

Денис Датешидзе

Переливается через край
Свежий день голубой.
Пользуйся жизнью. И ей давай
Пользоваться тобой.

Кажется вдруг, что она нужна,
А для чего — понять
Хватит пытаться… И не жена,
Не сестра и не мать.

Вы не в родстве. Но сегодня ты —
С нею, в нее внедрен.
От пустоты ее, полноты
То, что берем, вернем.

Видишь, светлей ли она, темней,
Нету другой взамен.
Так что люби ее. — Но пред ней
Не преклоняй колен.

Midsummer night’s dream (Aleksandr Kushner)

As for many others, in June
The FIFA World Cup won my esteem.
Is that not why, full of tyrannical power
I had such an improbable dream?

Say, what kind? But I don’t know myself,
Can such a dream suggest a valid plea?
That I’m playing football with Akhmatova
I pass to her, and she passes to me.

We’ll overcome Petrov and Ivanov!
A foolish dream, for I already knew
We were better than them at accurate style
They were hurrying, they wouldn’t get through.

She was asking: who are they?
I wanted to speak, but my tongue stayed inert.
Her expensive beads sparkled around
But her cloak clashed with the football shirt.

A happy dream, but how much sadness it had!
Beside the football pitch, dachas in a wood
And whether we won or whether we lost–
I won’t lie: I had a dream, now it’s gone for good.

СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

Чемпионатом мира по футболу
Я был, как все, в июне увлечен.
Не потому ли, полный произвола,
Невероятный мне приснился сон?

Сказать, какой? Но я и сам не знаю,
Удобно ли в таком признаться сне?
Что я в футбол с Ахматовой играю,
Пасую ей, она пасует мне.

Мы победим Петрова с Ивановым!
Дурацкий сон, ведь я предупреждал.
Мы лучше их владеем точным словом:
Они спешат, не выйти им в финал.

Она спросила: Кто они такие?
Хотел сказать, но тут же позабыл.
На ней мерцали бусы дорогие,
А плащ к футболке плохо подходил.

Веселый сон, но сколько в нем печали!
С футбольным полем рядом — дачный лес.
А выиграли мы иль проиграли —
Не буду врать: сон был и вдруг исчез.

Duomo (Aleksandr Leont’ev)

The empty foam of marble freezes.

And I will find a simile, I know,
Later on–when I’m flying past:
Like some Alps in beige-coloured snow.
The same flying buttresses and the same ribs.
Here motion appears as something untrue.
A type of evil, loveless architecture–
A butterfly that’s pierced through and through.

Who is going to fill the bulky
Many-tiered organ with unhurried air,
And the pipes, sliding through the registers?
An Arabian hurricane without compare!
So is this heaviness not something close to me?
…Save it and make, one day, some lace
With bobbins fashioned from the stone
And with a frame that doesn’t lose the place.

In the azure labyrinth, my dear,
Are we not glad to go astray?
But why are the obstacles multiplying
As my legs are weakening on the way…
What, are we still climbing? A bit higher?
It is cold in this gargoyles’ insect shell.
‘Give me a hand’–I asked you on the roof
Needing tenderness, but a sceptic as well.

All of Milan with its rings that bustle
Can be seen from this height as it looms
But the lazy olive-trees in the suburbs are dearer
To me, and also the first of the blooms.
Let’s go down! Isn’t it dizziness
That’s to blame? Decide on some goal.
The Church of the Spirit?–fear and rejection.
Like a cathedral wherein is no soul.

Duomo

Стынет пена мрамора пустая.
Подобрать сравнение смогу
После — в самолете пролетая:
Словно Альпы в бежевом снегу.
Те же аркбутаны и нервюры.
Здесь движенье выглядит как ложь.
Род безлюбой, злой архитектуры.
Бабочка, исколотая сплошь.

Кто наполнит воздухом небыстрым
Грузный многоярусный орган,
Кладку труб, скользя по всем регистрам? —
Аравийский только ураган!
Так ли эта тяжесть не близка мне?
…Упаси создать когда-нибудь
Кружево — с коклюшками из камня,
Со станком, откуда не вспорхнуть…

Разве мы, любимая, не рады
В лабиринт ажурный забрести?
Но зачем же множатся преграды
И слабеют ноги на пути…
Что, еще поднимемся? Повыше?
Холодно в хитине из химер.
“Руку дай!” — просил тебя на крыше:
В нежности нуждался, маловер.

Весь Милан, чьи кольца суетливы,
Виден с грандиозной высоты.
Но милей — ленивые оливы
В пригородах, первые цветы.
Спустимся! Не головокруженье
Виновато ль? Что-нибудь реши.
Церковь Духа? — страх и отторженье.
Как собор, в котором нет души.