‘Blessed is he…’ (Timur Kibirov)

Blessed is he who has grown on his plot of land
Agricultural products–white cabbage
And onions, beetroot, potatoes
Carrots and Jerusalem artichoke.

Blessed is he who once Autumn comes has prepared
Pickled gherkins, pickled cabbage,
Blessed is he who has grated currants with sugar
And made jam out of sweet cherries.

Blessed is he whose pension is sufficient
For groceries and for provisions
For matches, salt, lump sugar and vegetable
Oil. And even for toffees!

Who has no need to dog the steps
Of the local ungodly council!

Blessed is he who has felt boots for the winter
And a roof over his defenceless head.

Who has a cat for mice, a dog for burglars,
But what sort of a watchdog would Ladka make, really?

And if there should be some kind of necessity,
A bottle of moonshine is stored in the basement.

If only Zhora had not found out about that,
But now there’ll be no end of trouble with him!

And if he bursts into tears over an old photograph–
The same thing, surely it has been said:

Blessed are those who weep–they shall be comforted
And meet once more. And never shall they be parted.

Блажен взрастивший на сотках собственных

Сельхозпродукты — белокочанную

Капусту, и репчатый лук, и свеклу,

Картошку, моркошку и топинамбур,

Блажен по осени заготовивший
Огурцов соленых, капустки квашеной,

Блажен перетерший с песком смородину

И наваривший из шпанки варенье!

Блажен, кому достаточно пенсии
На бакалею и гастрономию,

На спички, соль, рафинад и масло

Постное. Даже на карамельки!

Кому слоняться путями грешными

Нет ни малейшей необходимости,

Кому ни к чему обивать пороги

В местном совете нечестивых!

Блажен имущий на зиму валенки

И крышу над головой беззащитною,

Кота от мышей, от воров собаку,

Хотя какой уж из Ладки сторож!

А коль случится какая надобность,

Бутыль самогонки хранится в подполе.

Только б о том не проведал Жора,

А то греха с ним не оберешься!

А если всплакнется над фотографией

Старенькой — что же, ведь было сказано:

Блаженны плачущие — они утешатся

И снова встретятся. И не расстанутся.

‘Do not be ill…’ (Leta Yugai)

You do not be ill, do not be ill, do not be ill
Endure the frost and fire and winter’s raids
Amidst the fields there stands a mill
And grapes are thick upon the blades.
Behind you the mountains, and a brook ahead
Above–the clouds, and beneath your feet the earth
Beat them all, all of them, I said
And all you fields, you streams–disperse.
You, mountain of ice, split away
Swallow all the carrion, sickness, waste
So you’re young and well all day
So there’s no resentment against the race.
There will be a sea–it will call away the vine
The brook will nourish grain so taut and fine
Greetings, greetings to hundreds of suns in line
–the warmest ones of them, like bread and wine.

Лета Югай

Не болей ты, не болей, не болей,
продержись огонь и стужу и град.
Бела мельница стоит средь полей,
а на лопастях густой виноград.
Сзади – горы, а ручей – впереди,
сверху – тучи, под ногами – земля.
Победи их, этих всех, победи.
Расходитесь, все ручьи, все поля,
расколися, ледяная гора,
поглоти всю падаль, хворь, лебеду,
чтобы стала молоденька с утра,
чтобы не было обид на роду.
Будет море – отзовёт виноград,
а ручей взрастит тугое зерно.
Здравствуй, здравствуй сотни
солнец подряд,самых тёплых, словно хлеб и вино.

‘Every single day…’ (Maksim Amelin)

Every single day, apart from holidays and weekends,
when without some special need there’s no sense to it,
setting off from home towards the centre of town,
with unbearable scraping, creaking, rasping,

screeching and clanging, that scratch and tear

the eardrums through and through, at an insane speed
the Underground train carries me past
that very place, between Avtozavodskaya

and Paveletskaya, where my friend–not one of the close ones–
a quiet, family man, one of those that’s hard to find,

a calm drinking-companion and a passionate booklover,
who did not earn a penny for himself by his honest toil,

Boris Gelibter (remember his name in your prayers, O you living!)
was blown to pieces during the explosion of the sixth
of February in the year two thousand and four year from the birth

of Our Lord, on Friday, at nine thirty-two,

going to work in the morning rush-hour
not suspecting that he was fated, poor devil,
to find himself, fifty-four days before his forty-third birthday
(senseless coincidence!) at the very centre of it

and into my head now there come then the angry curses:
‘May those who gave the terrible order without flinching and those
who, conscious and aware of what they were doing, carried it out,
may they have no peace in this world or the next,

may their bodies have no sleep either in their cold tombs

or in their hot beds, and may double retribution be prepared for their souls!’–
then meek thoughts on how the secret business
of heaven is inscrutable to human reasoning

and to approach it with an earthly measure is no use,
that the birth of mortals, their life and their end is in the hands

of the Creator, who calls all of His simple ones back to Him:
‘May the one beloved by me be forever blessed!’–

and now vague premonitions, they say that is the philosopher
of the common cause turns out right and calculation
of the most exact data will be needed for the coming resurrection,

perhaps it will be derived from this place, and in refutation

of the bitter words of many a thinker prove,
that there can be poetry after Auschwitz and the Gulag, bloody
revolutions and wars, Hiroshima, Baghdad, New York,
but what kind?–who knows,–perhaps this kind.

Максим Амелин

Каждый божий день, кроме выходных и праздничных,
когда без надобности особой смысла нет
из дому выдвигаться в сторону центра,
с невыносимым скрежетом, скрипом, сипом,
визгом и лязгом, царапающим и дерущим насквозь

барабанные перепонки, на сумасшедшей скорости
поезд подземный привычно проносит меня
мимо того самого места, между “Автозаводской”
и “Павелецкой”, где моего приятеля, не из близких,
тихого человека и семьянина, каких ещё поискать,

собутыльника мирового и страстного книжника,
ни гроша не стяжавшего честным себе трудом,
Борю Гелибтера (помяни в молитвах имя его, живущий!)
разорвало в куски во время взрыва шестого

февраля две тыщи четвёртого года от Рождества

Христова, в пятницу, в тридцать две минуты девятого,
едущего на работу в утренний час пик,
не подозревая, что ему, бедолаге, за пятьдесят четыре

дня до сорокатрёхлетия в самое средоточье
угодить (о случайность бессмысленная!) суждено,

и приходят мне в голову то проклятия гневные:
“Тем, кто отдал, не дрогнув, страшный приказ, и тем,
кто, сознавая и ведая, что творит, исполнил,

пусть не будет покоя ни на том, ни на этом свете,
ни в холодных могилах, ни в жарких постелях телам

их не спится, а душам готовится кара сугубая!” —
то смиренные мысли о том, что непостижим

человеческому разумению небесный промысел тайный
и к нему подступаться с мерой земной бесполезно,
что рождение смертных, жизнь и кончина в руках

у Творца, всех блаженных Своих обратно зовущего:

“Да пребудет благословен возлюбленный мной!” —
то предчувствия смутные, мол, если общего дела
философ окажется прав и точнейших данных
для грядущего воскрешения понадобится цифирь,

можно будет её почерпнуть отсюда, и в опровержение
горьких слов иного мыслителя доказать,
что поэзия после Освенцима и ГУЛАГа, кровавых
революций и войн, Хиросимы, Багдада, Нью-Йорка
может быть, но какой? — кто знает, — возможно, такой.

‘Sometimes it seems a cloud of light…’ (Maria Galina)

Sometimes it seems a cloud of light is passing overhead very quickly
so that it becomes visible in all directions
as if everything is flooded with penetrating radiation, so that
the soil becomes transparent,
and all of the earth’s thickness
also becomes transparent;
its coverings of black earth,
its diligent microbes,
its fossil fibulae and coins–
everything so distinct, tangible, and at the same time not quite real,
not objects but, rather, ideas of objects,
the intersection of shining planes,
grass pulsating with myriads of plant cells
the pearly folds of cockles and heartbreakers,
arrow-heads, the brocade of boat graves
so many precious stones, clusters of rock crystal,
gleaming marvellous treasures
of improbable finds,
so that the eye does not at once distinguish
the files of quiet, imperceptible shadows,
forming up, breathing on the back of each other’s heads,
infinite columns disappearing over the horizon…
this is urgently transferring
to prisoner-of-war camps
those who
did not listen to their mothers
did not wash their hands before meals
did not make way for their elders in trolleybus and metro
did not read the reports of the congress
did not know by heart the Politburo’s names
did not maintain defence
did not give a standing ovation
did not tell the truth before the mighty ones of this world
did not commit adultery
did not kill…

Иногда кажется, что над головой очень быстро проходит облако света,
так, что вдруг становится видно во все стороны света,
словно бы всё заливает проницающее излучение, так что почва
делается прозрачной,
и вся земляная толща
тоже делается прозрачной:
чернозёмные её покровы,
трудолюбивые её микробы,
ископаемые её фибулы и монеты —
всё такое чёткое, осязаемое и в то же время как бы не совсем реальное,
не предметы, а, скорее, идеи предметов,
пересечение сияющих плоскостей,
трава, пульсирующая мириадами растительных клеток,
жемчужные створки сердцевидок и сердцеедок,
наконечники стрел, парча погребальных лодок,
столько самоцветных камней, друз горного хрусталя,
светящихся дивных кладов,
невероятных находок,
так что не сразу различает глаз
вереницы тихих, почти незаметных теней,
строящихся, дышащих в затылок друг другу,
бесконечные, за горизонтом исчезающие шеренги…
это в срочном порядке
перебрасывают в лагеря для военнопленных
тех, кто
не слушался маму,
не мыл перед едой руки,
не уступал старшим место в троллейбусе и метро,
не читал протоколы съезда,
не помнил наизусть имена и фамилии членов политбюро,
не аплодировал стоя,
не говорил правду в лицо сильным мира сего,
не удержал оборону,
не отваживался,
не прелюбодействовал,
не убивал…

Campo de’ Fiori (Aleksei Makushinsky)

To the memory of Czeslaw Milosz

I was on the Campo de’ Fiori
where the Giordano Bruno they burned
stands amidst a cheerful
and very lively crowd.
Here they still sell fish,
fruits and flowers,
as they did then, just after
the execution pyre went out.

You recalled him in Warsaw,
in a great poem
of nineteen forty-three
looking at the carousel
revolving
so splendidly
to the animated strains of a polka
that drowned out the volleys
behind the nearby high wall

of the ghetto. On Campo de’ Fiori,
when the market finishes,
with water from black hosepipes
stallholders wash away the refuse
of time and suffering.
Of those who were burned and of these
nothing remains, apart from
monuments and words.

You thought about loneliness in death
watching the couples
cuddling together
flying up into the sky, laughing;
flakes of soot from the ghetto,
borne by the spring wind,
and someone caught them smartly,
like butterflies in flight.

What remains of those ones?
The have also rotted away, you know.
And loneliness in death
overtook then with no trouble.
The tavernas are still open,
and a guiltless German accompanies
a frutti di mare pizza
with scarlet wine.

Words come from that place
to which each one departs in silence.
Our language is alien to the departing
and they have no words for us.
Yet all the same words come,
shameless and merciless,
we catch them–flakes of soot
on dried-up lips.

And what am I to do with them?
You saw, but I only remember,
sitting in the Campo de’ Fiori
on a calm March day.
Houses cluster round the square
and, flown here from the Tiber,
a hungry seagull
circles and cries.

Giordano stands, hood
pulled over his eyes–he sees
other worlds, they are many,
their linkage is incomprehensible.
The fire that flies up into the sky
laughs, writhes and rages.
Campo de’ Fiori is everywhere, you see,
everywhere and forever.

[Note: Czeslaw Milosz poem here]

Алексей Макушинский

На Кампо ди Фьори

Памяти Чеслава Милоша

И я был на Кампо ди Фьори,
где сожженный Джордано Бруно
стоит посреди веселой
и очень живой толпы.
Здесь так же торгуют рыбой,
фруктами и цветами,
как торговали, едва лишь
после казни погас огонь.

Ты вспомнил о нем в Варшаве,
в великом стихотворенье
сорок третьего года,
глядя на карусель,
кружившуюся так славно
под бойкие звуки польки,
что заглушала залпы
за ближней большой стеной

гетто. На Кампо ди Фьори,
когда кончается рынок,
водою из черных шлангов
торговцы смывают сор
времени и страданья.
От тех сожженных и этих
ничего не осталось, кроме
памятников и слов.

Об одиночестве в смерти
ты думал, глядя, как пары,
прижавшиеся друг к другу,
взлетают в небо, смеясь,
как хлопья сажи из гетто
приносит весенний ветер,
и кто-то их лихо ловит,
как бабочек, на лету.

От этих-то что осталось?
Они ведь сгинули тоже.
И одиночество в смерти
настигло их без труда.
Таверны еще открыты,
и пиццу с фрутти ди маре
ни в чем не повинный немец
запивает алым вином.

Слова приходят оттуда,
куда каждый уходит молча.
Язык наш чужд уходящим,
и слов у них нет для нас.
А все же слова приходят,
бесстыдно и беспощадно,
мы ловим их — хлопья сажи
на пересохших губах.

И что же мне делать с ними?
Ты видел, а я лишь помню,
сидя на Кампо ди Фьори
мартовским мирным днем.
Дома обступают площадь,
и, залетевши с Тибра,
одна голодная чайка
кружится и кричит.

Джордано стоит, надвинув
капюшон на глаза, — он видит
другие миры, их много,
их непостижима связь.
Огонь, взлетающий в небо,
смеется, бьется, ярится.
Ведь Кампо ди Фьори всюду,
всюду и навсегда.

‘The day overflows the brim…’ (Denis Dateshidze)

The day overflows the brim,
So fresh and so blue,
Make use of life. And let her
Make use of you.

So suddenly she’s required,
But to understand why you need life–
Enough of trying–She is not a sister,
Not a mother, not a wife.

You and she are no kin. But today you
Are with her, included in her space–
From her emptiness and her fullness
What we take we will replace.

Look, whether she is brighter or darker,
There is no replacement to see.
So then love her. But before her
You must not bend your knee.

Денис Датешидзе

Переливается через край
Свежий день голубой.
Пользуйся жизнью. И ей давай
Пользоваться тобой.

Кажется вдруг, что она нужна,
А для чего — понять
Хватит пытаться… И не жена,
Не сестра и не мать.

Вы не в родстве. Но сегодня ты —
С нею, в нее внедрен.
От пустоты ее, полноты
То, что берем, вернем.

Видишь, светлей ли она, темней,
Нету другой взамен.
Так что люби ее. — Но пред ней
Не преклоняй колен.

Midsummer night’s dream (Aleksandr Kushner)

As for many others, in June
The FIFA World Cup won my esteem.
Is that not why, full of tyrannical power
I had such an improbable dream?

Say, what kind? But I don’t know myself,
Can such a dream suggest a valid plea?
That I’m playing football with Akhmatova
I pass to her, and she passes to me.

We’ll overcome Petrov and Ivanov!
A foolish dream, for I already knew
We were better than them at accurate style
They were hurrying, they wouldn’t get through.

She was asking: who are they?
I wanted to speak, but my tongue stayed inert.
Her expensive beads sparkled around
But her cloak clashed with the football shirt.

A happy dream, but how much sadness it had!
Beside the football pitch, dachas in a wood
And whether we won or whether we lost–
I won’t lie: I had a dream, now it’s gone for good.

СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

Чемпионатом мира по футболу
Я был, как все, в июне увлечен.
Не потому ли, полный произвола,
Невероятный мне приснился сон?

Сказать, какой? Но я и сам не знаю,
Удобно ли в таком признаться сне?
Что я в футбол с Ахматовой играю,
Пасую ей, она пасует мне.

Мы победим Петрова с Ивановым!
Дурацкий сон, ведь я предупреждал.
Мы лучше их владеем точным словом:
Они спешат, не выйти им в финал.

Она спросила: Кто они такие?
Хотел сказать, но тут же позабыл.
На ней мерцали бусы дорогие,
А плащ к футболке плохо подходил.

Веселый сон, но сколько в нем печали!
С футбольным полем рядом — дачный лес.
А выиграли мы иль проиграли —
Не буду врать: сон был и вдруг исчез.

Duomo (Aleksandr Leont’ev)

The empty foam of marble freezes.

And I will find a simile, I know,
Later on–when I’m flying past:
Like some Alps in beige-coloured snow.
The same flying buttresses and the same ribs.
Here motion appears as something untrue.
A type of evil, loveless architecture–
A butterfly that’s pierced through and through.

Who is going to fill the bulky
Many-tiered organ with unhurried air,
And the pipes, sliding through the registers?
An Arabian hurricane without compare!
So is this heaviness not something close to me?
…Save it and make, one day, some lace
With bobbins fashioned from the stone
And with a frame that doesn’t lose the place.

In the azure labyrinth, my dear,
Are we not glad to go astray?
But why are the obstacles multiplying
As my legs are weakening on the way…
What, are we still climbing? A bit higher?
It is cold in this gargoyles’ insect shell.
‘Give me a hand’–I asked you on the roof
Needing tenderness, but a sceptic as well.

All of Milan with its rings that bustle
Can be seen from this height as it looms
But the lazy olive-trees in the suburbs are dearer
To me, and also the first of the blooms.
Let’s go down! Isn’t it dizziness
That’s to blame? Decide on some goal.
The Church of the Spirit?–fear and rejection.
Like a cathedral wherein is no soul.

Duomo

Стынет пена мрамора пустая.
Подобрать сравнение смогу
После — в самолете пролетая:
Словно Альпы в бежевом снегу.
Те же аркбутаны и нервюры.
Здесь движенье выглядит как ложь.
Род безлюбой, злой архитектуры.
Бабочка, исколотая сплошь.

Кто наполнит воздухом небыстрым
Грузный многоярусный орган,
Кладку труб, скользя по всем регистрам? —
Аравийский только ураган!
Так ли эта тяжесть не близка мне?
…Упаси создать когда-нибудь
Кружево — с коклюшками из камня,
Со станком, откуда не вспорхнуть…

Разве мы, любимая, не рады
В лабиринт ажурный забрести?
Но зачем же множатся преграды
И слабеют ноги на пути…
Что, еще поднимемся? Повыше?
Холодно в хитине из химер.
“Руку дай!” — просил тебя на крыше:
В нежности нуждался, маловер.

Весь Милан, чьи кольца суетливы,
Виден с грандиозной высоты.
Но милей — ленивые оливы
В пригородах, первые цветы.
Спустимся! Не головокруженье
Виновато ль? Что-нибудь реши.
Церковь Духа? — страх и отторженье.
Как собор, в котором нет души.

‘It may seem, at first glance…’ (Igor Irten’ev)

It may seem, at first glance
That I write verse seeking an advance,
Because I only have gain at heart
That’s true, of course, but just in part.

The money they pay me for it today
Won’t buy my wife a coat, no way
But she can wear the old one, no doubt,
Better that than wear a new one out.

Some think I write verse seeking fame
But that idea is truly lame.
Fame’s here for now, gone next day
So why begin this risky play?

Some people may take to heart
That I write verse for the sake of art
But I would cringe at the very word
So that idea is basically absurd.

There are also ideas, somewhat worse
It’s for my soul that I write verse
But I concluded long ago
The soul is steam, that we know.

I have to confess loud and clear
I don’t know where the bodies are buried here
But, I concede, I’ll look askance
If someone digs them up by chance.

Показаться может при первом взгляде,
Что пишу стихи я корысти ради,
Из одной лишь только к наживе страсти.
Это верно, конечно, но лишь отчасти.

Денег тех, что за них мне сегодня платят,
На пальто жене один черт не хватит,
Не беда, пусть в старом пока походит,
Чем обновку трепать по такой погоде.

Кто считает, что я их пишу для славы,
Полагаю, тоже не сильно правы.
Она есть сегодня, а завтра нету,
Ну и смысл заваривать кашу эту?

У кого-то может возникнуть чувство,
Что пишу я их во имя искусства.
Но меня корежит при этом слове,
Так что чувство ложно в самой основе.

Есть еще подозренья, причем большие,
Что пишу стихи свои для души я,
Но пришел к убежденью уже давно я,
Что душа есть пар и не что иное.

Так что должен вам признаться открыто,
Что не знаю, где тут собака зарыта,
Но, признаюсь, сильно меня расстроит,
Если кто-то ее невзначай отроет.

‘….to learn to react to the world’ (Oleg Dozmorov)

‘…to learn to react to the world
in a verbal manner. Not simply verbal,
but strictly in rhyme, to observe the metre
prescribed by the tradition of centuries.
Truly, amongst the other fates,
is this not a great and glorious lot?’

The world is composing a dirty spring.
Tajiks sort Russian rubbish
quietly and solemnly, and I
for some reason envy them–people, after all.
We could forget Russian, live like your Tajik,
go far away, where we are the Tajiks.

There are no dictionaries, encyclopedias or books,
there’s no need for reading and writing or spelling.
Out of all the words, there remain ‘me’, ‘you’, ‘he’,
‘cheese’, ‘telephone’, ‘bread’, ‘sweetcorn’.
A simple life: find yourself work,
a place to undress and go to sleep.

Sometime we will return–Islam will be here,
and in all of the blessed world.
Two or three friends will remember us, we will visit
beloved graves in the cemetery .
And on headstones we will read the letters
like Latin at the university.

“…учиться реагировать на мир
словесным образом. Не попросту словесным,
а строго в рифму, соблюдать размер,
предписанный столетьями традиций.
Не правда ли, меж жребиев других
великая, прославленная участь?”

Мир сочиняет грязную весну.
Таджики сортируют русский мусор
спокойно и торжественно, и я
завидую им почему-то — люди.
Забыть бы русский, жить что твой таджик,
уехать далеко, где мы таджики.

Нет словарей, энциклопедий, книг,
не нужно грамоты, правописанья.
Из всех-то слов остались “я”, “ты”, “он”,
“сыр”, “телефон”, “лепёшки”, “кукуруза”.
Простая жизнь: найти себе работу
и место, чтоб раздеться и уснуть.

Когда-нибудь вернёмся — тут ислам,
как и во всём благословенном мире.
Нас вспомнят два-три друга, мы придём
на кладбище к возлюбленным могилам.
И на надгробьях прочитаем буквы,
как университетскую латынь.

Geopolitics of clothing (Ekaterina Kanaikina)

Russia was born barefoot, and in a shirt
At once she jumped in the daisies and ran around the dirt.

Seeming merged with the shirt, Russia grew apace
About the collar she had Kolomna, Uglich and Mozhaisk.

Along Murom–a patterned braid approaches
And next door, Vladimir and Kostroma, a pair of brooches.

Ustyug was her earring–and Russia was in love
As gifts she got Pechora, and Dvina like a glove.

Winter. Christmas will be soon, and mummers at the door
Russia irons Vyatka, embroiders Tver some more.

The maiden folded Seversk in a wicker creel
And the girdle of Smolensk she tightened in dishabille.

–Let’s go mushrooming!–But I’ve got nothing to wear.–
–First plait satiny Ryazan into your hair!

The Kazan-Astrakhan headdress be sure to convey
And take Volga’s royal sceptre with you on the way.

Throw on white shoulders the furs of Siberia’s lands
For the Spring wind is stronger than Ermak’s mighty hands.

Heads still without tails. Siberia’s a thing begun
Look, what an Oreshek!–hold, lest it come undone…

Russia is making merry–pour Khatangas her way
The beautiful maiden is being tickled by Enisei.

Where’s the Smolensk girdle? Has it been cast aside?
Her homespun Okhotka, Ural coat is now too wide.

My beauty don’t be frightened, on a balmy Autumn day
Cover yourself with Estland, or with Livonia as you may.

Finland’s glove now stretches over your wrist
And Kamchatka in your pocket. The bells insist–

Long live Empire! Hurrah, Russia advances!
Through the window at ladies and English soldiers she glances.

Germans and Dutch she sees, more exalted than before
Swedes and the obstinate people, but now her gaze is sore.

The necklace of Kazakhstan harmoniously resounds
Russia on horseback untiring flies beyond the bounds.

Beautiful, with freckles, and as light as the steam
She takes as a plaything Crimea’s island dream.

Slippers of Kuban on sugared feet below
Ponytail Baltics and Karabakh’s the bow.

Russia’s red-brown hair was safe–at least, had been
Japan as a keepsake then cut off Sakhalin.

She wore an embroidered cloak, she scorned the wind, then,

With Bukharas and Khivas set along her hem.

With edging of Samarkand down along the sleeve
She drank down Agdam, asking no-one’s leave.

And her lips she wiped with the Northern lands
Russia played, she sang!…How, God only understands.

Like a giantess, according to her branded watch she grew
But listen…In the pocket a hole. Lithuania fell through.

Encouraged by example, Estonia jumped down there
Got caught up by mischance and dangled in midair.

Now Georgia fell, Moldavia with a bang,
Azerbaijan collapsed, then Karabakh went hang.

A torn-off sleeve got to call itself Ukraine
Forgetting about discipline, Russia once again

Didn’t mend that vexing tear–it was left undone
And continued her enjoyment, about the field to run.

Now the Kurile Islands are jumping through the tear
As quickly as they can, as to their mother’s lair.

You need a thread, a needle, and also dark of night
Close the gate and window, and sew that hole up tight.

Екатерина Канайкина

Текстильная геополитика

Родилася в рубашке Россия, босиком.
И сразу — прыг в ромашки и по полю бегом.

Росла Россия, словно с рубашкою слилась.
По вороту — Коломна, да Углич, да Можайск.

По Мурому — дорожки узорчатой тесьмой,
А рядом — чудо-брошки — Владимир с Костромой.

Сережкой в мочке — Устюг. Россия влюблена.
В подарок ей сорочки — Печора да Двина.

Зима. Уж скоро святки да ряженые в дверь.
Россия гладит Вятку и вышивает Тверь.

Сложила Северск девка в плетеный туесок,
И подвязала крепко Смоленский поясок.

— Скорее за грибами!
— Куда в такую рань?!

Вплети сначала в косу атласную Рязань.

Казанско-астраханский кокошник не забудь,

Поволжский посох царский возьми с собою в путь.

Набрось на белы плечи сибирские меха.

Весенний ветер крепче, чем руки Ермака.

Орлы пока без решек. Сибирь — початый край.

Гляди, какой Орешек, — держи, не потеряй!

Россия веселится: ей Хатанги налей.

Красавицу-девицу щекочет Енисей.

Где ж поясок Смоленский? Никто его не брал?

Зипун широк ей женский: Охотка да Урал…

Красавица, не бойся, в осенний теплый день

Эстляндией укройся, Лифляндию надень.

Финляндская перчатка запястье облекла.

В карманчике Камчатка. Звонят колокола —

Ура, Россия едет! Империя, виват!

Глядит в окно на леди и аглицких солдат.

На немцев и голландцев восторженно глядит,

На шведов, на упрямцев, но взор ее сердит.

Монисто Казахстана заливисто звенит.

Россия неустанно на лошади летит.

Красивая, в веснушках, и легкая, как дым, —
Взяла себе в игрушки веселый остров Крым.

Кубанки-черевички на сахарных ногах.
Балтийские косички и бантик-Карабах.

России волос русый был прежде невредим.
Япония на память отстригла Сахалин.

Расшитый плащ носила, смеялась на ветру,
Бухары да Хивины пустив по подолу.

Каемку Самарканда пустив по рукавам,
Мила, но беспощадна, она пила Агдам.

И губы вытирала сплошь Северной землей.
Россия так играла, так пела!.. Боже ж мой!..

Росла как богатырка по фирменным часам.
Но чу… в кармане — дырка. Литовец выпал сам,

Поддержанный примером, эстонец прыгнул вниз,
Случайно зацепился и в воздухе повис.

Вот Грузия упала, Молдавия — бабах!
Азербайджан свалился и бантик-Карабах.

Назвался Украиной оторванный рукав.
Забыв про дисциплину, Россия впопыхах

Досадную прореху не стала зашивать.
Продолжила потеху — по полюшку скакать.

И вот уже Курилы в досадную дыру
Сигают, что есть силы, как в кроличью нору.

Иголку бы да нитку, да ночку потемней…
Закрой окно, калитку и дырочку зашей.

A formula for love (Konstantin Kedrov)

Mayakovsky → Lili Brik

Lili Brik → ψ (a set) or sex

where √Khlebnikov = Kruchenykh

and Kruchenykh² = Khlebnikov

where Dostoevsky ≠ Tolstoy, and Tolstoy → ∞

where Pushkin x Gogol = 0

while Gogol → Pushkin

and Pushkin tends nowhere or = 0

where the sum of the angles

of Voznesensky’s triangular pear >< 2d

where the triangle is always curly

and the pear is sweet

like Adam’s apple

in Eve’s throat

where Adam ↔ Eve

Adam x Eve = himself

where ^Eve/_Аdam = Adam

Константин Кедров

Формула любви

Маяковский → Лиле Брик

Лиля Брик → ψ (к множеству) или многомужеству

где √Хлебникова = Кручёных

а Кручёных² = Хлебникову

где Достоевский ≠ Толстому, а Толстой → ∞

где Пушкин x Гоголя = 0

при этом Гоголь → Пушкину

а Пушкин никуда не стремится или = 0

где сумма углов

треугольной груши Вознесенского >< 2d

где треугольник всегда кудрявый

а груша сладкая

как Адамово яблоко

в горле Евы

где Адам ↔ Ева

где Адам x Еву = себе

где ^Ева/_Адама = Адаму